Воронцов со смаком обсасывает косточки.

— А где вертолёт, приданный Удоканской экспедиции? — спрашивает его Тарасов, едва сдерживая накипающее раздражение.

Воронцов лениво ведёт глазом и не отвечает.

Единственный вертолёт, приданный Удокану, застрял в Наминге из-за поломки хвостового винта. Запасных винтов нет, и никто из лётного начальства не торопится его достать. Две с половиной тысячи людей отрезаны от мира. А если катастрофа, авария, случай тяжёлой болезни? И потом совсем уже непонятно, почему сами геологи должны ремонтировать посадочную площадку, тратить свои средства, давать технику. Просто горняки в безвыходном положении, а над лётным начальством не каплет. Потому и жуёт себе Воронцов щуку и причмокивает.

На крыльце почты в селе Чара опять тоскует корреспондент. К перилам крыльца привязана старая кобыла, запряжённая в низкую корявую телегу. На колёсах телеги грязь, много грязи. Грязь медленно подсыхает и время от времени тяжко плюхает на сырую землю. Старая кобыла спит. Она не просыпается даже сейчас, когда над самыми крышами села проходит на посадку самолёт. «Ли-2» вывернулся из-за близких гор, прорвал пелену дождя над ними, бесшумно подкрался к селу, неожиданно и свирепо рявкнул моторами и плюхнулся на мокрое поле за околицей.

— Во глубине сибирских руд… — бормочет корреспондент. Эти четыре слова не отвязываются от него уже пятый день. Сейчас он говорит их лошади. Лошадь недвижна, грустна, понура. Седые ресницы не дрогнут. Спит.

— Во глубине сибирских руд стоит дохлая лошадь, — говорит корреспондент мрачно.