Самолётик продолжает стремительное падение.
Впереди мутная от тумана взлётная полоса.
Евсеев ведёт самолёт на посадку сразу, безо всяких кругов и рассматриваний. Все вцепляются в сиденья.
«Антон» прыгает, как молодая блоха. Из-под колёс с гулом летят брызги. Но всё кончается благополучно. «Антон» стоит, пофыркивая остывающим мотором.
— Не долго мучалась старушка в бандита опытных руках, — комментирует Фраерман.
Комиссия отправляется ночевать в пилотскую комнату.
Под ногами чавкает, но взлётная полоса совсем не в таком безобразном виде, как это представлялось в Чите. Принимать самолёты можно.
Комиссия шествует мимо разрушенных могил и покосившихся крестов — аэродром граничит с кладбищем. Вечерняя тишина. Где-то мычат коровы. Туман ползёт с реки. Пахнет деревней, тихой таёжной жизнью.
Все хотят есть, но доставать еду поздно. Начальник аэропорта забегает и с той, и с другой стороны. Он чувствует себя неуверенно. Он убеждён был, что никто из Читы не прилетит. Ведь дал же он сводку о непригодности аэродрома. Конечно, полоса в дурном состоянии, это, как говорится, факт, и мог же он тогда, имел право сходить на пару деньков в тайгу на охоту? «Антон» сел спокойно, и «Ли-2», очевидно, принять можно, но почему он должен был на свою ответственность их принимать? Главное для начальника Читинского аэропорта — определить, кто из комиссии старший. Командир эскадрильи вертолётов Воронцов самый важный и видный. Потому именно ему приносит начаэропорта в пилотскую комнату жареную щуку. Воронцов отсаживается в угол и с аппетитом ест, приговаривая:
— Люблю, знаете ли, рыбу: чудесная вещь щука… Это вам не солёная камбала…
Солёную камбалу здесь зовут «гидрокурицей». Гидрокурица идёт и на завтрак, и на обед, и на ужин.
Поделиться щукой с другими прилетевшими Воронцову не приходит в голову. Глотает слюну пилот Евсеев. Сразу заваливается спать второй пилот Вася: во сне его не мучают мысли о жене. Ложится и начальник горноспасателей. Температура у него уже за тридцать восемь, но по российскому обычаю ему совестно перед Тарасовым за свою болезнь, совестно и неудобно признаться, что дело ещё не началось, а он уже из него выбывает. А вдруг подумают, что он просто насморку поддался, чтобы завтра не работать, ни за что не отвечать?