Кольцо гор вокруг села затягивает сплошной серо-фиолетовой пеленой дождя. Где-то в горах гулко, как обвал, гремит гром. Улицы совершенно пустынны, покрыты чёрной грязью, вдоль заборов полосы ядовито-зелёной травы. Ветер трогает траву, приотворяет калитку палисадника. Потом калитка громко хлопает — старая ржавая пила, поставленная вместо пружины, возвращает её на место.

— Во глубине сибирских руд хлопнула калитка, — говорит корреспондент. Вторую неделю он не может выбраться из Чары на Удокан. Речка Чара вышла от дождей из берегов, дороги на перевалах размыты, машины не ходят. Две тысячи человек Удоканской геолого-разведочной экспедиции отрезаны от мира, а корреспондент от них. Единственный вертолёт сломал лопасть и всё сидит где-то в тайге. Часы медлительны, как старая лошадь. Идти некуда, делать нечего.

На севере вдруг раздвигаются тучи, сквозь них высовываются снежные пики Каларского хребта, пики с любопытством оглядываются, тянут жилистые шеи к свету. Им тоже надоело сидеть во влажном полумраке непогоды.

Две девчонки в ярко-красных платьях бегут по чёрной грязи через улицу. Останавливаются возле корреспондента, суют пальцы в рот и глазеют. Обе в высоких сапогах, обе безнадёжно молчат.

— Храните гордое терпенье и дум высокое стремленье? — спрашивает девчонок корреспондент.

— Не, — говорит та, что побойчее. — Сейчас к вам папка придёт.

Папка неторопливо шлёпает по грязи, подходит, кивает. Он бородат, в солдатском бушлате, ушанке. Долго роется за пазухой, вытаскивает бумажку.

— Я, однако, дорогу ремонтирую. За переправой. Лежню стелем. Вот вам для матерьялу, — он отдаёт бумажку, поворачивается и уходит. Девчонки идут за ним. Корреспондент читает: «Трактор сто лошадиных сил пьяный не знаю фамилию проехал по лежнёвке нового моста и поломал чужой труд сберегать надо ксему Борун».

Старая кобыла всё спит, но одно ухо у неё чуть заметно начинает подрагивать.