Вдали показывается маленький табун маленьких лошадей. Табун шествует без погонщиков, самостийно. Позади бредут жеребята, они совсем уже малюсенькие, совершенно игрушечные.

Старая кобыла открывает глаза, звонко, призывно ржёт, нервно перебирает ногами и вдруг с шумом начинает мочиться.

От табуна отделяется жеребец, скачет к почте и долго обнюхивает кобылу.

Хлопает дверь почты. Хромой парнишка вытаскивает коробки с кинолентами, сваливает их в телегу. Освободив руки, берёт кнут и лупит жеребца по морде. Жеребец обижается и галопом уносится к табуну. Корреспондент читает наклейки на коробках: «Человек меняет кожу», «Заре навстречу», «Римские каникулы»…

Хромой лезет на телегу. Кобыла без понуканий пускается в чёрное грязевое море улицы. Телега ныряет и выныривает в лужах, как вельбот на волне. Наконец скрывается из глаз.

И ничто больше не тревожит пустоту мокрого села.

Пики Каларских гор опять затянуты пеленой туч.

От мысли о том, что командировка ещё только начинается, корреспонденту хочется распустить нюни.

Мутная вода ревёт в реке; видно, как на стрежне горбатится водная поверхность, выпирает её стремительное движение нижних струй, выпирает и рвёт. Рыжие водовороты мечутся от берега к берегу, крутят коряги, затягивают в себя ветви прибрежных осин и лиственниц. То одна, то другая лесовина дрогнет, оступится, рухнет в мутную струю, мелькнёт растопыренными корнями; жадно слизнёт волна с корней землю, замутится ещё больше. Цепляют за скалистые валуны ветки, корни, недолго пружинят и рвутся, выворачиваются из живого древесного тела. Лохматится кора, отстаёт пластами. Ободранный ствол вынесет в Олёкму, из Олёкмы в Лену. Лена донесёт к океану, вышвырнет в солёные волны…

Круто бушует после дождей горная река Чара. Темна она, как грозовые, низкие тучи. И гремит злобными громами. Далеко в тайге услышишь Чару.

Пониже села — переправа.